Напившись чаю, за столы садились. В бывшей Настиной светлице села Манефа с соборными старицами, плачея Устинья Клещиха с вопленницами да еще кое-кто из певчих девиц, в том числе, по приказу игуменьи, новая ее наперсница Устинья Московка. Мирские гости
расселись за столы, расставленные по передним горницам. Там рыбными яствами угощал их Патап Максимыч, а в Настиной светлице села с постниками Аксинья Захаровна и угощала их уставны́м сухояденьем.
На станциях солдаты прямо шли в зал первого-второго класса,
рассаживались за столами, пили у буфета водку. Продажа водки нижним чинам, сколько я знаю, была запрещена, но буфетчики с торопливою готовностью отпускали солдатам водки, сколько они ни требовали. Иначе дело кончалось плохо: солдаты громили буфет и все кругом разносили вдребезги. Мы проехали целый ряд станций, где уж ничего нельзя было достать: буфеты разгромлены, вся мебель в зале переломана, в разбитые окна несет сибирским морозом.
Неточные совпадения
Поперла ватага по коврам в роскошную столовую и сразу
расселась за огромный
стол, уставленный всевозможными закусками, винами, пивом, водкой.
Съели кашу и, не выходя из-за
стола,
за попойку принялись. Женщины пошли в задние горницы, а мужчины
расселись вокруг самовара пунши распивать. Пили
за все и про все, чтобы умником рос Захарушка, чтобы дал ему здоровья Господь, продлил бы ему веку на сто годов, чтоб во всю жизнь было у него столько добра в дому́, сколько в Москве на торгу́, был бы на ногу лего́к да ходо́к, чтобы всякая работа спорилась у него в руках.
Расходятся мирно и тихо по избам, и там в первый раз после лета вздувают огни. Теперь барские дожинные
столы перевелись, но у зажиточных крестьян на Успеньев день наемным жнеям и жнецам ставят еще сытный обед с вином, с пивом и непременно с деженем, а после обеда где-нибудь
за околицей до поздней ночи молодежь водит хороводы, либо,
рассевшись по зеленому выгону, поет песни и взапуски щелкает свежие, только что созревшие орехи.
Не станем изображать читателю, как гости истребляли закуски, как приналегли они на желудочные, тминные, листовки и померанцевки, как задвигались и загремели стулья, с какими плотоядными улыбками
расселись все на подобающее каждому место, как величественно священнодействовал у особого
стола клубный метрдотель Кирилла, направляя во все концы
столов ряды лакеев с многоразличными яствами,
за коими в порядке следовали многоразличные пития, — скажем только одно, что барон сидел на самом почетном месте, между Непомуком и князем Кейкулатовым, и что сам Кирилла никому не пожелал уступить честь прислуживать этим трем лицам: редкий и высший знак почтения со стороны амбициозного Кириллы.
Они и теперь приходили к моему хозяину утром каждого воскресенья,
рассаживались на скамьях вокруг кухонного
стола и, ожидая хозяина, интересно беседовали. Хозяин шумно и весело здоровался с ними, пожимая крепкие руки, садился в передний угол. Появлялись счеты, пачка денег, мужики раскладывали по
столу свои счета, измятые записные книжки, — начинался расчет
за неделю.
Разумеется, знали и свое место: если уже
за столом расселся проезжий барин, то, конечно, приходилось и пообождать, хотя бы места было и достаточно.
И он посадил меня к чайному
столу,
за самовар; барыни
расселись. Мы пожали друг другу руки и так переглянулись, что через две минуты застенчивость исчезла и мои скромницы заболтали, как сороки.
Вот она опять
за столом. Тетя
рассаживается на диване, облокотившись о подушку. Над ней закоптелая картина — Юдифь с головой Олоферна. Но эта страшная голова казалась ей забавной… И у Юдифи такой смешной нос. В окнах — клетки. У тети целых шесть канареек. Они, как только заслышат разговор, чуть кто стукнет тарелкой или рюмкой, принимаются петь одна другой задорнее. Но никому они не мешают. У Сани, под этот птичий концерт, еще скорее зашумит в голове от сливянки.
Против Зарецкого и Рославлева, между худощавым стариком и толстым господином, поместился присмиревший Степан Кондратьевич; прочие гости
расселись также рядом, один подле другого, выключая офицера: он сел поодаль от других на конце
стола,
за которым оставалось еще много порожних мест.
Мановский, все это, кажется, заметивший, сейчас же подошел с разговором к дамам, а мужчины, не осмеливаясь говорить с графом,
расселись по уголкам. Таким образом, Сапега опять заговорил с Анной Павловной. Он рассказывал ей о Петербурге, припомнил с нею старых знакомых, описывал успехи в свете ее сверстниц. Так время прошло до обеда.
За столом граф поместился возле хозяйки. Мановский продолжал занимать прочих гостей.
Мы вошли в комнаты и смирно
расселись по стульям. Княгине, страшно соскучившейся об нашей компании, понравилось это смирение. Она нас оставила обедать.
За обедом одного из нас, уронившего ложку, она выбранила разиней и упрекнула нас, что мы не умеем держать себя
за столом. Мы погуляли с Олей, остались переночевать…Переночевали и другую ночь и застряли на Зеленой Косе до самого сентября. Мир склеился сам собой.
Мужчины и дамы, большею частию,
рассаживаются за карточные
столы.